wonder wonders
голый под дождём с черными татуировками, бежит сквозь лес и смеется под блюз
Я еду к тебе
Вова Бурый Волк
Посвящается Алессандре Э.Триалети

Я еду к тебе. И эта летучая мысль, по недоразумению облаченная в слова, давит на меня своей радостью, вжимает меня в день, которому нет конца.

Я еду к тебе, а это значит: покупка билетов с утра, шутки на работе – ты ведь ни разу никуда не выбирался; это значит: ты стелешься по рельсам, ты мысленно мечешься между прошлым, будущим и настоящим, ты стремишься куда-то, ломаешься, хрустишь битым стеклом своего вдруг сгустившегося сознания. Ты делаешь глоток чистого, свежего, светлого воздуха, который пронзает тебя и калечит, он закупоривает трахеи – уже трудно дышать ровно, уже невозможно влиться в ритм повседневных задач с приставкой не-. Ты… или я?

Вот оно - моё решение, распласталось на сером асфальте вокзала беспомощной птицей, чей клюв десятки тысяч несуществующих раз день за днём переезжают тележки грузчиков. Теперь я чувствую его, и оно, это решение, взмывает в небо, чтобы обрушиться на асфальт десятками тысяч новых острых перьев, солнечными зайчиками, каплями дождя, крупинками града, потертыми монетами, подбираемыми привокзальными бомжами в бездонный карман безысходности: их всегда слишком мало, чтобы начать копить на гроб, белые туфли и соболезнующих родственников.

Отстранившись слегка и забыв, я подхожу к проводнику и сую ему билет. В ряде начищенных пуговиц отражаюсь я, и в каждой пуговице отражаюсь по-разному. То урод, то красавец, то блеклое пятно, то налёт ржавчины, брошенный временем на полулитровую консервную банку из-под болгарского компота.

Ты все еще далеко, но оторванный корешок билета делает тебя ближе.

Захожу в вагон и ищу свое место. Из ближайшего купе вываливается человек; с громким стуком его голова бьется о пол, и вокруг нее растекается священным ореолом красная влага. Маленькая контрабандная собачка выскакивает и начинает лизать красную влагу. Человека с шорохом затаскивают обратно, опереточно хлопает дверь сортира.

Справивший нужду офицер направляется к боковой полке, где – прямо напротив меня, – сидят два солдата. Они грызут семечки и резкими короткими фразами делятся впечатлениями о гражданской жизни. У них все еще впереди – на рядовую жалобу, заключенную в желании покурить и невозможности осуществить оное, офицер и в самом деле отвечает деловито и быстро: «Завтра приедем, там накуритесь». Для них падает занавес.

Дамочка «с верхней полки» просит ей помочь, и офицер, растекаясь влажной улыбкой, опускает полку, колдует с матрасом, – хоп! – и дамочка становится настоящей дамочкой с верхней полки – она укладывается там, на сырой простыне: голову в лузу вмятины – на подушке, туфли – под полку – нижнюю, на которой храпит солдат, а второго нет – курит. Дымом вступает в вагон – обратно, тихо ржет, укладывается рядом с командиром, видит какие-то сны, а сны дамочки растекаются сладким запахом. Повсюду –

А я просто еду к тебе, и торопливую черную мысль, что неправильно оказалась бита красною картой – опять забыл. Неожиданная ясность перед атакой сна: вот тут я еду, в вагоне, в поезде, к тебе, еду по стальным рельсам, и до тех пор, пока на них не упадет тень состава, они будут блестеть. Еще есть шпалы, ржавые болты, трава выбивается, рыжие камни валяются, а ночью, т.е. сейчас, – они становятся серыми. Вот такая такая вот картинка – под перестук колес и храп соседей. Декорация, наполнитель, жертва сюжета – в рамках сюжета.

Презабавная мысль… она оказалась прервана: звучит выстрел, после чего мотнулась голова, выплеснув на засиженное мухами стекло мутные капли, приукрашенные желтоватыми – это при свете луны – сгустками. И рой сонных мух поднялся и опустился, как пышная прическа. Или сдоба. А из руки рядового выпал счастливый шестигранный кубик и упал, и покатился, и замер – шестой гранью кверху, удачной, прерадостной, загаданной.

Т-с-с-с… – шепчу я тебе, - Никто ничего не заметил.

В уюте затаившейся трагедии спится особенно хорошо. Кто-то стонет в беспамятстве, а кто-то хлопает в ладоши, не замечая ни зги, зато любуясь тем, как в мягком коленкоровом полумраке медленно взмывает под потолок пробка из-под шампанского; и пена окатывает прямоугольный остров столика, а пробка падает рапидом в объятья склизкого мусора, как первая ступень космического корабля в распахнутые рты мыса Канаверал и превращается в пасторальную яхту… течет, покачиваясь, к неизбежному водопаду и медленно, словно пушинка, опускается на пол… в удушье не стираных носков и стертых босоножек.

А если я еду к тебе, то надо выбираться отсюда; и тут поезд замедляет ход, потому что навстречу идет точно такой же поезд, и наши машинисты, бывшие водители автобусов, привычно жмут на педали, дергают за ручки, дырявят пол каблуками и елозят ими по шпалам – тормозят. Они хотят поприветствовать друг друга, и им это удается. Поезда замедляют ход, останавливаются, стоят, уткнувшись влажными носами друг другу в ключицы. Class=р1.

И что за уродство я вижу? Себя, самодовольного, довольного; спокойного, успокоенного, прущегося от тебя и обратно, едущего домой. Не по… мо… ты… я…..

Этого я терпеть не могу! Я протягиваю руки, я улыбаюсь себе, я улыбаюсь себе, я протягиваю руки. Я хватаю себя за руки и, изогнувшись зеленой вольтовой дугой, вдергиваю себя в вагон, я впиваюсь себе в горло, начинаю трепать, терзать, давить. Я бью себя головой обо все стены: восточные и западные; обо все потолки: северные и южные; я выжимаю, выгрызаю из себя скрытую кровищу, я весь перемазан в ней; я раскрыл уют. Вопли пассажиров дали о пассажирах знать. Они растаскивают нас, и в немых раскрытых ртах, как в глазах, я вижу паутину незнания с дохлыми мухами неверия. А я молочу себя о стены, выколачивая дух, и он сдается и ускользает, взвивается в воздух, зависает, сделав вид, что застрял в узкой щели форточки, а потом изничтожается выхлопом – в... Но опять то был вид! Всего лишь вид. Лишь вид.

Потому что, когда я приехал к тебе, он тыкал меня в спину иголками, отвешивал оплеухи, пасся

А я все равно приехал к тебе. Одним из миллионов способов, самой близкой дорогой, самой простой и сумбурной мыслью, твоей улыбкой в три знака

сам может быть и не самым удачный, ага. Да... Но хорошо то, что я приехал к тебе. А дальше оно может быть, так как оно может быть. Как бы то ни было, а

я люблю тебя.

Эта всякая мысль вырывается, прерывается, обрывается, выдыхается, умирает, начинаются чувства, ага, да, и капли какие-то
да да
капают
и не они. Не капают.
просто существуют
и не они вообще, не капли то есть
да и не чувства
просто драйв. Внутренний, хотя и спокойноооо-ыыыыый

уют.

шутка. бодрый.
поставим дату

поставить поначалу запарил, хотел сбить тайное следствие, незаметное никому, со следу.
а теперь, осознав это, не поставлю и вовсе. только точки и еще это, наберите правильный номер, он поможет. и маленькая черная собачка перестанет смотреть вам в глаза. она тихо вильнет хвостиком и уляжется в углу.
а вот зрачок ее, независимый от вас, будет поглядывать время от времени в вашу сторону.
и тогда вы наберите по очереди:
02
03
04
05
06
07
08
09
10
рекомендую временно прерываться. послушать гудки, выйти прогуляться, освежиться в тени акации, в зимней синей тени рукотворного сугроба.
на перекрестке выдох вдох.
еще неплохо бывает зафикси
под акацией лицо и посмотреть на нее, ну только чтоб снег был
и просверленные прямоугольники в фанере. зеленые. глянуть в нее, полезно, бывает, нужно уже, а не иногда к тебе